Вот и октябрь!
Удивительное разноцветье растительного мира! Плюс голубизна неба, синева моря и коричневые лица отпускников, вернувшихся с юга!
«Силламяэский Вестник» оптимистичен как никогда: «В этом году даже поздней осенью можно увидеть птиц, запоздавших с перелётом на юг в связи с долгим и тёплым летом». Коммунальные службы города воспринимают это заявление газеты как оправдательный приговор себе. Мол, ну что вы к нам с претензиями о каком-то дурацком отоплении! Вон даже птицы и те запаздывают!
Но я из своего окна вижу: улетают всё-таки! Летят болотные журавли, лебеди, гуси зимовать в Западную и Южную Европу, в Северную Африку.
Шепчу: «Передавайте привет моим детям и внукам, несколько лет назад покинувшим родную Эстонию и осевшим в тех благодатных краях».
Улетают белые аисты, кукушки и ласточки в Центральную и Южную Африку. С удовлетворением отмечаю: в тех краях никого из наших пока нет!
Не могу вспомнить, летит ли кто-нибудь из пернатых в Америку. С укором гляжу на нахохлившегося воробья, примостившегося на подоконнике: «Полетел бы, бездельник! Передал бы привет и мои лучшие пожелания Роме, Алёше, Дженнифер!..» Сидит. Доволен! Чистит клюв: нажрался местных продуктов и в ус не дует.
С опаской поглядываю на Галинку: как бы этот чуткий барометр не уловил моё грустно-лирическое настроение. Для неё это прекрасный повод ещё раз обрыдать наш семейный сайт, как она сделала это всего лишь неделю назад, 8 октября, в День Рождения Марины Цветаевой.
Я не плачу над трагической судьбой Марины. Держусь. Я стараюсь её понять. И когда она называет жену Пушкина Наталью абсолютным нулём, пустотой, а его любовь к супруге «тягой гения к пустому месту», «навязчивым сладострастием», я не берусь ей перечить. Ибо Марина – женщина. А женщина всегда права! Какую бы хренотень она ни утверждала в своих скоропалительных суждениях. Но Марина ещё и поэт. Великий поэт! А тут, пардон, иной подход! Иные требования! Поэт не может, уподобясь бабкам, сидящим на лавочке у подъезда, обсуждать и осуждать соседей, проходящих мимо: «Вот эти – пара! А вот эти – ну, совсем-совсем не пара!» И когда Марина так талантливо сокрушается, почему Пушкину не нужны ни ум Россет, ни любовь к нему Керн или Раевской, а нужна красота и женственность Натальи Николаевны, хочется возразить: « Мариночка, дорогая, предоставь Пушкину самому решить столь деликатный вопрос. Ему виднее, что ему нужно!»
И по этому поводу я написал стихотворение с конкретным адресом, дорогому мне адресату.
МАРИНЕ ЦВЕТАЕВОЙ
Роман завершен. Торжествует добро.
И гнев твой, Марина, не страшен,
Хотя твой вопрос не ребром, а в ребро:
- Что Саша нашёл в той Наташе?!
Марина, к чему запоздалый запал? –
Не тешься словесным свинцом!
Он ласково «жёнкой» её называл
И «прелести образцом»!
Хулить я не смею любимых тобой,
Но многие ли бы посмели
Из них – в поединке с самою судьбой –
За честь твою пасть на дуэли?!
Он был – и, резонно, в том счастье знавал –
Ей мужем, а детям отцом...
Он ласково «жёнкой» её называл
И «прелести образцом»!
И совсем иные переживания вызывает трагическая судьба самой Марины. Как талантливого поэта, как женщины и матери, как сломленного обстоятельствами жизни, измотанного беспощадной исторической жестокостью «мирного» времени и добитого трудностями военных лет.
Не поняв и не приняв Октябрьскую революцию, Цветаева в 1922 году эмигрировала за границу. Жила в Берлине, Праге, Париже. Но везде тосковала по Родине! И в 1939 году вместе со всей своей семьёй вернулась в Советский Союз.
5 сентября 1940 года в своей записной книжке Марина делает запись: «О себе. Меня все считают мужественной. Я не знаю человека робче, чем я. Боюсь всего. Глаз, черноты, а больше всего – себя, своей головы, если эта голова так преданно мне служащая в тетради и так убивающая меня в жизни. Никто не видит, не знает, что я год уже(приблизительно) ищу глазами – крюк…» Обратим внимание: сентябрь 1940 года. Ещё нет войны! А «крюк» ищется глазами уже «год назад»!
Так что же было год назад? Что заставило «мужественную» Марину искать злополучный крюк?
27 августа 1939 года, вскоре по возвращении из Парижа, арестовали и увели в тюрьму, в лагерь, в ссылку дочь Ариадну. А 10 сентября 1939 года увели мужа Сергея Эфрона – на расстрел… В ссылку отправлена и единственная сестра Марины Анастасия Цветаева.
А в 1941 году война, эвакуация, безысходная нищета, новые унижения, безработица (отказали даже принять на должность посудомойки в столовой!) А чем помочь пятнадцатилетнему сыну?!..
И крюк нашёлся, подвернулся наконец в Елабуге.
Могила Марины до сих пор не найдена.
У меня мало печальных стихов. Вот одно из них.
ЕЛАБУГА
Ах, Елабуга, Елабуга,
Куда денешь стыдобу?
Приютила, да ненадолго
Неспокойную судьбу....
Не Елабуга побила –
Перед злом отброшен щит...
И потеряна могила...
Но «Елабуга» - звучит!
С каждым годом ты известней,
Молодёжь и старики
О тебе слагают песни!
От Марины ни строки...
Но с чудесными стихами
Образ твой навечно слит,
И лишь в городе на Каме,
Светлый памятник стоит.
«Силламяэский Вестник» оптимистичен как никогда: «В этом году даже поздней осенью можно увидеть птиц, запоздавших с перелётом на юг в связи с долгим и тёплым летом». Коммунальные службы города воспринимают это заявление газеты как оправдательный приговор себе. Мол, ну что вы к нам с претензиями о каком-то дурацком отоплении! Вон даже птицы и те запаздывают!
Но я из своего окна вижу: улетают всё-таки! Летят болотные журавли, лебеди, гуси зимовать в Западную и Южную Европу, в Северную Африку.
Шепчу: «Передавайте привет моим детям и внукам, несколько лет назад покинувшим родную Эстонию и осевшим в тех благодатных краях».
Улетают белые аисты, кукушки и ласточки в Центральную и Южную Африку. С удовлетворением отмечаю: в тех краях никого из наших пока нет!
Не могу вспомнить, летит ли кто-нибудь из пернатых в Америку. С укором гляжу на нахохлившегося воробья, примостившегося на подоконнике: «Полетел бы, бездельник! Передал бы привет и мои лучшие пожелания Роме, Алёше, Дженнифер!..» Сидит. Доволен! Чистит клюв: нажрался местных продуктов и в ус не дует.
С опаской поглядываю на Галинку: как бы этот чуткий барометр не уловил моё грустно-лирическое настроение. Для неё это прекрасный повод ещё раз обрыдать наш семейный сайт, как она сделала это всего лишь неделю назад, 8 октября, в День Рождения Марины Цветаевой.
Я не плачу над трагической судьбой Марины. Держусь. Я стараюсь её понять. И когда она называет жену Пушкина Наталью абсолютным нулём, пустотой, а его любовь к супруге «тягой гения к пустому месту», «навязчивым сладострастием», я не берусь ей перечить. Ибо Марина – женщина. А женщина всегда права! Какую бы хренотень она ни утверждала в своих скоропалительных суждениях. Но Марина ещё и поэт. Великий поэт! А тут, пардон, иной подход! Иные требования! Поэт не может, уподобясь бабкам, сидящим на лавочке у подъезда, обсуждать и осуждать соседей, проходящих мимо: «Вот эти – пара! А вот эти – ну, совсем-совсем не пара!» И когда Марина так талантливо сокрушается, почему Пушкину не нужны ни ум Россет, ни любовь к нему Керн или Раевской, а нужна красота и женственность Натальи Николаевны, хочется возразить: « Мариночка, дорогая, предоставь Пушкину самому решить столь деликатный вопрос. Ему виднее, что ему нужно!»
И по этому поводу я написал стихотворение с конкретным адресом, дорогому мне адресату.
МАРИНЕ ЦВЕТАЕВОЙ
Роман завершен. Торжествует добро.
И гнев твой, Марина, не страшен,
Хотя твой вопрос не ребром, а в ребро:
- Что Саша нашёл в той Наташе?!
Марина, к чему запоздалый запал? –
Не тешься словесным свинцом!
Он ласково «жёнкой» её называл
И «прелести образцом»!
Хулить я не смею любимых тобой,
Но многие ли бы посмели
Из них – в поединке с самою судьбой –
За честь твою пасть на дуэли?!
Он был – и, резонно, в том счастье знавал –
Ей мужем, а детям отцом...
Он ласково «жёнкой» её называл
И «прелести образцом»!
И совсем иные переживания вызывает трагическая судьба самой Марины. Как талантливого поэта, как женщины и матери, как сломленного обстоятельствами жизни, измотанного беспощадной исторической жестокостью «мирного» времени и добитого трудностями военных лет.
Не поняв и не приняв Октябрьскую революцию, Цветаева в 1922 году эмигрировала за границу. Жила в Берлине, Праге, Париже. Но везде тосковала по Родине! И в 1939 году вместе со всей своей семьёй вернулась в Советский Союз.
5 сентября 1940 года в своей записной книжке Марина делает запись: «О себе. Меня все считают мужественной. Я не знаю человека робче, чем я. Боюсь всего. Глаз, черноты, а больше всего – себя, своей головы, если эта голова так преданно мне служащая в тетради и так убивающая меня в жизни. Никто не видит, не знает, что я год уже(приблизительно) ищу глазами – крюк…» Обратим внимание: сентябрь 1940 года. Ещё нет войны! А «крюк» ищется глазами уже «год назад»!
Так что же было год назад? Что заставило «мужественную» Марину искать злополучный крюк?
27 августа 1939 года, вскоре по возвращении из Парижа, арестовали и увели в тюрьму, в лагерь, в ссылку дочь Ариадну. А 10 сентября 1939 года увели мужа Сергея Эфрона – на расстрел… В ссылку отправлена и единственная сестра Марины Анастасия Цветаева.
А в 1941 году война, эвакуация, безысходная нищета, новые унижения, безработица (отказали даже принять на должность посудомойки в столовой!) А чем помочь пятнадцатилетнему сыну?!..
И крюк нашёлся, подвернулся наконец в Елабуге.
Могила Марины до сих пор не найдена.
У меня мало печальных стихов. Вот одно из них.
ЕЛАБУГА
Ах, Елабуга, Елабуга,
Куда денешь стыдобу?
Приютила, да ненадолго
Неспокойную судьбу....
Не Елабуга побила –
Перед злом отброшен щит...
И потеряна могила...
Но «Елабуга» - звучит!
С каждым годом ты известней,
Молодёжь и старики
О тебе слагают песни!
От Марины ни строки...
Но с чудесными стихами
Образ твой навечно слит,
И лишь в городе на Каме,
Светлый памятник стоит.
